БИБЛИОТЕКА
galactic.org.ua
Клуб Бронникова

Мирское загрязнение

МЕРИ  ДУГЛАС

Перев. с англ.
Громовой Р.
Канон-Пресс 2000 г

 

предисловие
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
10.

ЧИСТОТА И ОПАСНОСТЬ

Глава 2.  Мирское загрязнение

Идеи медицинского материализма всегда заводили сравнительное религиоведение в тупик. Одни полагали, что даже наиболее экзотические из древних ритуалов имеют чисто гигиенический характер. Другие, соглашаясь с тем, что первобытный ритуал включает определенные гигиенические требования, касающиеся его объекта, придерживались в то же время противоположной точки зрения по поводу их осмысленности. Для этих последних между нашими ясными представлениями о гигиене и беспорядочными фантазиями первобытного человека лежит глубокая пропасть. Но оба варианта медицинского подхода к ритуалам бесплодны, поскольку не связываются с нашими собственными представлениями о гигиене и грязи.

Первый из них предполагает, что если бы только нам были известны все обстоятельства, то мы без труда получили бы подтверждение рациональной основы первобытного ритуала. Интерпретации этого направления подчеркнуто прозаичны. Значение благовоний не в том, что они символизируют восходящий дым жертвоприношений, а в том, что они придают сносный запах немытым людям. Отказ от свинины в иудаизме или в исламе объясняется тем, что в условиях жаркого климата ее есть опасно.

Это действительно так, между предохранением от заразного заболевания и ритуальным избеганием чего-либо может обнаруживаться замечательное соответствие. Омовения и разделения, которые служат практическим целям, могут в то же самое время быть выражением религиозных идей. Так, считалось, что обычай евреев мыться перед едой был возможной причиной их иммунитета во время эпидемий. Но одно дело указать на побочные результаты ритуальных действий, и совсем другое - удовлетвориться этими побочными результатами как достаточным объяснением. Даже если какие-то из касающихся еды предписаний Моисея и были полезны с гигиенической точки зрения, не хотелось бы видеть в нем просвещенного администратора из сферы здравоохранения, а не духовного вождя.

Процитирую комментарий на эти предписания, датированный 1841 годом:

... Весьма вероятно, что основной принцип, определяющий законы этой главы, находится в области гигиены и санитарии. ... Опасность инфекционных заболеваний и заболеваний, переносимых паразитами, играющая такую роль в современной патологии, по-видимому, чрезвычайно заботила Моисея, и эта идея доминирует во всех его гигиенических предписаниях. Он исключает из рациона евреев животных, особенно подверженных поражению паразитами; и поскольку именно в крови циркулируют микробы или бактерии, являющиеся причиной инфекционных заболеваний, он предписывает, чтобы животным выпускали кровь перед тем, как использовать их в пищу. ... (Kellog)

Далее он продолжает приводить примеры того, что в Европе евреи имеют большую ожидаемую продолжительность жизни и лучший иммунитет к эпидемическим болезням, - преимущества, которые он относит за счет ограничений их рациона. Когда Келлог пишет о паразитах, он едва ли имеет в виду личинку трихинеллы, которая была открыта только в 1828 году, и до 1860 года считалась безвредной для человека (Hegner, Rut & Augustine, 1924, с.439).

Как более свежий пример такой точки зрения можно взять исследование медицинской ценности древних практик нигерийцев, проведенное доктором Эджоузом (1957). Культ божества оспы племени йоруба требует, например, чтобы больные были изолированы и чтобы лечил их только священнослужитель, который сам переболел оспой и, следовательно, не может заразиться. Более того, йоруба пользуются только левой рукой, чтобы взять что-то грязное,

поскольку правой рукой они пользуются во время еды, и люди сознают опасность заражения пищи, которая могла бы возникнуть, если бы это разделение не соблюдалось.

Отец Лагранж придерживается того же мнения:

Alors l’impuritй, nous ne le nions pas, a un caractиre religieux, ou du moins touche au surnaturel prйtendu; mais, dans sa racine, est-ce autre chose qu’une mesure de prйservation sanitaire? L’eau ne remplace-t-elle pas ici les antiseptiques? Et l’espirit redoutй n’a-t-il pas fait des siennes en sa nature propre de microbe? (c.155).

Вполне возможно, что древние традиции Израиля хранили знание о том, что свинина - опасная еда для человека. Возможно вообще все. Но заметьте, что в книге Левит приводится совсем не эта причина запретности свинины, и если такая традиция и была, то она совершенно утрачена. Потому что даже Маймонид, великий предвестник медицинского материализма, живший в двенадцатом веке, находивший гигиенические обоснования для всех остальных ограничительных предписаний, касающихся еды, признавал, что сбит с толку запретом, накладываемым на свинину, и возвращался в этом случае к эстетическим объяснениям, основанным на том, какими отвратительными вещами питается домашняя свинья:

Я полагаю, что пища, запрещенная Законом, является нездоровой. Среди всех видов запрещенной еды нет ни одного, вредный характер которого подлежал бы сомнению, - за исключением свинины и жира. Но и в этих случаях сомнение не оправдано. Потому что свинина содержит больше влаги, чем это необходимо (для человеческой пищи), и слишком много излишних веществ. Основная причина, почему Закон запрещает мясо свиньи, заключается в том, что ее повадки и ее еда чрезвычайно грязны и отвратительны. ... (с.370 и далее).

Это по меньшей мере говорит о том, что изначальная причина предписаний, касающихся мяса свиньи, осталась за рамками культурного наследия, - даже если она когда-то и была известна.

Фармацевты по прежнему много внимания уделяют текстам Левита, 11. Как пример можно привести доклад Дэвида Махта, на который мне указала Джоселин Ричардс. Махт приготовил экстракты из мышечной ткани свиньи, собаки, зайца, кролика (приравненном в эксперименте морской свинке) и верблюда, а так же из хищных птиц и рыб, не имеющих плавников и чешуи. Эти экстракты он проверил на наличие токсичных веществ, и обнаружил, что они токсичны. Затем он протестировал такие же экстракты из животных, относимых в Левите к чистым, и нашел их менее токсичными, но не рассматривал свое исследование иначе, чем касающееся только медицинской ценности законов Моисея.

Другой пример медицинского материализма можно найти у профессора Крамера, который объявляет шумерскую табличку из Ниппура единственным медицинским текстом, дошедшим до нас из третьего тысячелетия до н.э.:

Из текста следует, хотя и не в прямой форме, широкое знакомство с большим числом достаточно сложных медицинских операций и процедур. Например, в некоторых из предписаний встречается инструкция "очищать" лекарственные растения перед измельчением, - действие, которое очевидно предполагало несколько химических операций.

Совершенно убежденный, что очищение в данном случае не означает кропления святой водой или произнесения заклинаний, он с энтузиазмом продолжает:

Шумерский врач, написавший нашу табличку, не надеялся на магические заклинания и формулы ... поразителен тот факт, что этот глиняный документ, старейшая на сегодняшней день "страница" медицинского текста, совершенно свободен от мистических и иррациональных элементов. (1956, с.с. 58-9).

В этом весь медицинский материализм, - термин, который был введен Уильямом Джеймсом для определения тенденции объяснять религиозный опыт через подобные категории: видения или сны истолковываются, например, как результат воздействия наркотиков или несварения желудка. Такой подход не встречает возражений, - если только он не исключает других интерпретаций. Самые низкоразвитые народы оказываются медицинскими материалистами в широком понимании, в той мере, в какой они объясняют свои ритуальные действия разнообразными болезнями и страданиями, которые обрушатся на них, если этими обрядами пренебречь. Позже я покажу, почему ритуальные предписания так часто связываются с представлениями об особенных опасностях, возникающих при их нарушении. Надеюсь все же, что и до тех пор, пока ритуальные опасности еще не рассмотрены, никто не будет воспринимать такие представления буквально.

Что касается противоположной точки зрения, - согласно которой первобытные ритуалы не имеют ничего общего с нашими представлениями о чистоте, - то я нахожу ее не менее мешающей пониманию ритуалов. С этой точки зрения наше мытье, чистка, изолирование и дезинфицирование имеют лишь поверхностное сходство с ритуальным очищением. Наши практики основываются главным образом на гигиене, их - на символике; мы убиваем микробов, они изгоняют духов. При первом впечатлении это выглядит действительно как две противоположности. И все-таки сходство между их символическими обрядами и нашей гигиеной иногда просто поразительно. Например, профессор Харпер отмечает откровенно религиозный характер правил, касающихся осквернения, в брахманизме народа авик. Они выделяют три уровня религиозной чистоты. Самый высокий необходим для совершения священнодействий; средний соответствует нормальному состоянию, и, наконец, есть состояние нечистоты. Контакт с человеком, находящимся в среднем состоянии, делает нечистым человека, пребывающего на высшем уровне, а контакт с кем-либо, находящимся в состоянии нечистоты, делает нечистыми находящихся на двух высших уровнях. Высшее состояние достигается только обрядом омовения.

Ежедневное купание совершенно необходимо для брамина, так как без этого он не может совершать ежедневные обряды служения своим богам. В идеале, как говорят авик, они должны купаться трижды в день, один раз перед каждой едой. Но это делают немногие. На практике все люди народа авик, которых мне приходилось встречать, строго соблюдали обычай ежедневного купания, которое происходит перед главной трапезой дня и перед тем, как совершить обряды в честь домашних богов. ... Мужчины авик, принадлежащие к относительно обеспеченной касте, у которых есть достаточное количество свободного времени в определенные периоды года, выполняют тем не менее большой объем работ, необходимых для обработки их ореховых плантаций. Все делается для того, чтобы работа, которая рассматривается как грязная или ритуально нечистая, - например, удобрение сада или работа вместе с неприкасаемым слугой, - была закончена до ежедневного купания, предшествующего главной трапезе. Если же по какой-либо причине такая работа должна быть выполнена после полудня, по возвращении домой человек купается еще раз. ... (с.153).

Проводится различение между приготовленной и неприготовленной пищей по их способности переносить осквернение. Приготовленная еда является переносчиком осквернения, неприготовленная нет. Таким образом, неприготовленная пища может приниматься от члена любой касты или переноситься им, - условие, необходимое с практической точки зрения в обществе, где разделение труда связано с наследуемым уровнем чистоты. (См. с.127, Глава 7.) Плоды и орехи, до тех пор, пока они остаются целыми, не подвержены ритуальному загрязнению, но как только кокос разбит или банан разрезан, для авик уже невозможно принять его от члена низшей касты.

Процесс еды потенциально ведет к осквернению, но то, каким образом он осуществляется, определяет степень осквернения. Слюна - даже своя собственная - считается чрезвычайно нечистой. Если брамин случайно прикоснется пальцами к губам, он должен вымыться или по крайней мере сменить одежду. Считается также, что осквернение слюной может передаваться через определенные вещества. Эти два представления привели к тому, что воду принято пить, вливая ее в рот, а не прикасаясь губами к краю чашки, а при курении сигареты ... руки держат так, чтобы они ни в коем случае не касались непосредственно губ. (Кальяны в этой части Индии, по-видимому, не известны.) ... Перед любой едой - и даже перед тем, как пить кофе - необходимо вымыть руки и ноги. (С.156)

Пища, которую можно закинуть в рот, в меньшей степени переносит осквернение слюной на того, кто ест, чем та, которую нужно откусывать. Готовящая пищу не может ее попробовать, поскольку прикоснувшись пальцами к губам она утратит состояние чистоты, необходимое для защиты продуктов от осквернения. Во время еды человек находится на среднем уровне чистоты, и если он случайно дотронется до руки или ложки того, кто подает на стол, то последний становится нечистым и должен по меньшей мере переменить одежу перед тем, как подавать оставшиеся блюда. Поскольку осквернение передается между сидящими в одном ряду во время еды, то если приглашается кто-нибудь, принадлежащий к другой касте, его обычно сажают отдельно. Авик, находящийся в состоянии особенно сильной нечистоты, должен питаться вне дома и сам убирать тарелку-лист, с которой он ест. Никто другой не может притронуться к ней без того, чтобы не стать нечистым. Единственный человек, которого не оскверняет прикосновение к чужому листу и еда с него, - это жена, которая таким образом, как указывалось выше, выражает свою связь со мужем. И таких правил множество. Они образуют все более и более специализированную систему, предписывая способы ритуального поведения, касающегося менструации, рождения детей и смерти. Все телесные выделения, даже кровь и гной из раны, являются источниками нечистоты. В туалете надлежит пользоваться водой, а не бумагой, и делать это следует только левой рукой, в то время как есть можно только правой. Наступить на помет животного значит стать нечистым. Прикосновение к выделанной коже ведет к нечистоте. Если человек носит сандалии из кожи, до них не следует дотрагиваться руками, и их следует снять и вымыть ноги перед тем, как войти в храм или в дом.

Особые правила регулируют непрямые контакты, через которые может передаваться осквернение. Авик, работающий в саду вместе с неприкасаемым слугой, может очень сильно оскверниться, если одновременно с ним прикоснется к веревке или к стеблю бамбука. В данном случае осквернение переносится одновременным контактом. Авик не может принять плоды или деньги непосредственно от неприкасаемого. Но некоторые предметы остаются нечистыми и переносят нечистоту даже после контакта. Нечистота оседает на одежде из хлопка, на металлических сосудах для приготовления пищи, на приготовленной пище. К счастью для возможности сотрудничества членов разных каст, земля не проводит нечистоту. Но солома, покрывающая ее, проводит.

Брамин не должен находится в той же части своего загона для скота, что и его неприкасаемый слуга, - из опасения, что они могут одновременно наступить на соединенные одной соломинкой участки пола. Даже если авик и неприкасаемый одновременно купаются в деревенском пруду, авик может оставаться в состоянии мади (чистоты), поскольку вода уходит в землю, а земля не передает нечистоту. (с.173)

Чем глубже мы погружаемся в эти и подобные им предписания, тем очевиднее становится, что мы имеем дело с символическими структурами. Так что же, разница между ритуально нечистым и нашим пониманием грязного действительно заключена в этом: в том, что наши представления основаны на гигиене, а их на символике? Ничего подобного. Я собираюсь показать, что наши представления о грязном также отражают символические структуры и что отличия между поведением, касающимся нечистого, в разных частях мира - просто вопрос деталей.

Прежде, чем заняться ритуальным осквернением, нам придется, облачившись во власяницу и посыпав голову пеплом, смиренно пересмотреть наши собственные представления о грязи. Расчленяя их, мы сможем выделить те элементы, которые, как нам известно, появились исторически недавно.

Между современными европейскими представления ми о загрязнении и такими же представлениями, скажем, в первобытных культурах, существуют два очевидных отличия. Первое состоит в том, что избегание грязного для нас - это дело гигиены и эстетики, никак не связанное с религией. В главе 5 (Первобытные миры) я подробнее остановлюсь на процессе обособления идей, в результате которого наши представления о грязном отделились от религии. Второе отличие заключается в том, что в нашем представлении о грязном доминирует знание о болезнетворных организмах. Передача заболеваний бактериальным путем было великим открытием девятнадцатого века. Оно привело к наиболее радикальному перевороту в медицине за всю ее историю. Оно настолько изменило нашу жизнь, что теперь трудно даже представить грязь вне контекста микроорганизмов. И все же очевидно, что наши представления о грязи возникли не так недавно. Мы должны суметь мысленно заглянуть за последние сто лет и проанализировать основания для избегания грязного, какими они были до вмешательства бактериологии, - например, до того, как ловко плюнуть в плевательницу стало считаться негигиеничным.

Если мы сможем отделить микробиологию и гигиену от наших представлений о грязи, мы получим старое определение грязи как того, что не на своем месте. Это очень многообещающий подход. Он предполагает два условия: систему упорядоченных отношений и то, что противостоит этому порядку. Грязь, таким образом, никогда не бывает изолированным и неповторимым событием. Там, где есть грязь, есть и система. Грязь - это побочный продукт систематического упорядочивания и классификации материи, - в той мере, в какой это упорядочивание включает отвержение неподходящих элементов. Такое понимание грязи приводит нас непосредственно в область символизма и предполагает возможность увязки с более очевидной символической структурой чистоты.

В своих собственных представлениях о грязи мы можем увидеть, что пользуемся как бы краткой описью, включающей все отвергнуты элементы упорядоченных систем. Это понятие относительное. Ботинки грязные не сами по себе, но когда их ставят на обеденный стол; еда сама по себе не грязная, но грязно, когда немытую посуду бросают в спальне или пачкают едой одежду; точно также, грязь - это принадлежности ванной комнаты, брошенные в гостиной; одежда, валяющаяся на стульях; уличные предметы внутри дома; вещи с чердака, оказавшиеся внизу; нижнее белье там, где следует быть верхней одежде; и т.д. То есть в двух словах, наше поведение, касающееся нечистоты, - это реакция, следующая на любые предметы или идеи, не отвечающие или противоречащие значимым для нас классификациям.

Теперь давайте сосредоточимся на грязи. Определенная таким способом, она оказывается остаточной категорией, выкинутой из наших нормальных классификационных схем. Пытаясь сосредоточиться на ней мы наталкиваемся на одну из самых сильных метальных привычек. Поскольку, по-видимому, организация всего, что мы воспринимаем, в высокой степени зависит от нас, воспринимающих. Восприятие заключается не в том, чтобы пассивно позволить какому-то органу - скажем, слуха или зрения - получить уже готовое впечатление извне, подобно тому как красочное пятно оказывается на палитре. Узнавание или воспоминание не ведут к разрушению более старых образов предшествующих впечатлений. Обычно соглашаются с тем, что все наши впечатления с самого начала структурно определены. Воспринимая, мы выбираем из всех стимулов, воздействующих на наши чувства, только те, которые нам интересны, а наши интересы определяются моделирующей тенденцией, которую иногда называют schema (см. Bartlett, 1932). В хаосе изменчивых впечатлений каждый из нас выстраивает стабильный мир, в котором объекты имеют распознаваемую форму, расположены в пространстве, устойчивы во времени. В процессе восприятия мы строим, что-то принимая и что-то отбрасывая. Лучше всего принимаются те вещи, которые наилучшим образом вписываются в выстраиваемый образ. Неоднозначное имеет тенденцию пониматься так, чтобы лучше всего согласовываться с остальными частями образа. То, что не согласуется, скорее всего отбрасывается. Если же такое принимается, то должна быть модифицирована структура представлений. Происходит обучение, и объектам присваиваются имена. Эти имена влияют на то, как эти объекты будут восприняты в следующий раз: получив метки, они скорее будут попадать каждый в свою классификационную ячейку.

Со временем происходит накопление опыта, мы все больше и больше вкладываем в нашу систему меток. Так что консервативное смещение заложено в ней. Она придает нам уверенность. В любой момент времени мы можем столкнуться с необходимостью модификации структуры представлений для того, чтобы привести ее в согласие с новым опытом, но чем последовательнее наш прошлый опыт, тем больше мы уверены в правильности своих представлений. Мы обнаруживаем, что неудобные факты, которые не желают вписываться в них, игнорируются нами или искажаются таким образом, чтобы они не вносили беспорядка в устоявшиеся представления. В общем все, что мы замечаем, заранее отбирается и организуется самим актом восприятия. У нас, как и у других животных, есть своего рода фильтрующий механизм, который сперва пропускает только те впечатления, с которыми мы знаем, что делать.

Но как быть с остальными? Как быть с тем возможным опытом, который не проходит сквозь этот фильтр? Возможно ли сосредоточить внимание на менее привычных направлениях? Можем ли мы исследовать сам фильтрующий механизм?

Мы безусловно в состоянии заставить себя замечать вещи, которые мы пропускаем в результате схематизирующих тенденций. Это всегда шокирующий момент - когда обнаруживается, что наше первое ясное впечатление ошибочно. Само осознание механизма искажения приводит к тому, что некоторые начинают физически чувствовать дурноту, как будто их самих вывели из равновесия. Аберкомби провела с группой студентов-медиков серию экспериментов, имеющих целью показать им, насколько высок уровень избирательности в наших простейших наблюдениях. “Нельзя превращать мир в бесформенный студень,” - это высказывание одного из студентов. “Как будто ваш мир расползается по швам,” - высказывание другого. Остальные реагировали куда более резко (с.131).

Но столкновение с неоднозначностью - это не всегда неприятный момент. Очевидно, что в каких-то одних областях это более терпимо, чем в других. Можно построить плавную кривую, разным точкам которой будут соответствовать смех, возмущение, шок, выраженные с различной интенсивностью. Опыт такого рода может стимулировать. Богатство поэтического языка зависит от использования смысловой неоднозначности, как это показал Эмпсон. Скульптура, в которой одновременно можно увидеть и ландшафт, и склонившуюся натурщицу, привлекает к себе внимание. Эренцвайг даже утверждал, что произведения искусства нравятся нам потому, что дают возможность выйти за пределы эксплицитных структур нашего обыденного опыта. Эстетическое наслаждение возникает при восприятии неартикулированных форм.

Приношу извинения за использование понятий отклонения и неоднозначности как синонимичных. Строго говоря, они таковыми не являются: отклонение - это то, что выпадает из данной совокупности или последовательности; неоднозначность - это свойство утверждений, поддающихся двум интерпретациям одновременно. Но если рассмотреть конкретные примеры, станет ясно, что на практике разведение этих двух терминов мало что дает. Патока не является ни жидкой, ни твердой; можно сказать, что она производит неоднозначное чувственное впечатление. Мы можем также сказать, что патока представляет собой отклонение в классификации на жидкости и твердые веществ, не попадая ни в один из этих классов.

Таким образом, то, что мы в состоянии иметь дело с отклонениями, не подлежит сомнению. Когда что-то четко классифицируется как отклонение, то этим самым высвечиваются границы совокупности, к которой это что-то не может принадлежать. Чтобы проиллюстрировать эту мысль, можно процитировать эссе Сартра о свойстве вязкости. Аморфность, пишет он, сама из себя порождает первичный опыт. Ребенок, погружая руку в кувшин с медом, тут же вовлекается в созерцание формальных свойств твердых тел и жидкостей и глубинной связи между субъективно переживающей личностью и переживаемым миром (1943, с.696 и далее). Аморфное - это состояние между твердым и жидким. Оно как промежуточная точка в процессе изменения. Оно неустойчиво, но оно не растекается. Оно мягкое, податливое, поддающееся сжатию. Его поверхность не гладкая. Его вязкость - это ловушка, оно присасывается как пиявка; оно посягает на границу между мною и им. Сплошное, затягивающее мои пальцы, оно словно увлекает мою субстанцию в вязкий поток. Погружение в воду дает другое впечатление. Я остаюсь твердым телом, но при соприкосновении с вязким веществом возникает риск самому раствориться в аморфности. Вязкое липнет, как слишком преданная собака или ревнивая любовница. В этом смысле контакт с вязким веществом обогащает опыт ребенка. Он узнает что-то новое о самом себе и свойствах вещества и взаимосвязи между своей личностью и остальными вещами.

Беглый пересказ не дает возможности по достоинству оценить блестящие рассуждения, в которых Сартр отталкивается от идеи вязкости как отклоняющейся от нормы жидкости или текучего твердого вещества. Но главное ясно, - мы можем осознавать и успешно осознаем и основные классификации, которыми пользуемся, и тот опыт, который в них не укладывается. В общем случае эта способность укрепляет нашу уверенность в правильности классификаций. Сартр утверждает, что текучее и липкое аморфное вещество с самых первых моментов его проявления рассматривается как отклоняющаяся форма бытия. Таким образом, начиная с самых ранних опытов осязания нам уже известно, что жизнь не укладывается в наши простейшие категории.

Отклонения можно рассматривать несколькими способами. При негативном подходе мы либо игнорируем их, то есть просто не воспринимаем, либо, воспринимая, не принимаем их. При положительном подходе мы можем сознательно подойти к отклонению и попытаться создать новый образ реальности, в котором будет место и для него. Для человека не является невозможным пересмотреть свою индивидуальную классификационную схему. Но изолированных индивидов не бывает, и классификационная схема отдельного человека частично заимствуется им от окружающих.

Культура, если понимать под ней общепринятые, стандартизированные ценности сообщества, опосредует опыт отдельных людей. Она предоставляет некоторые базовые категории, четкую модель, в которой идеи и ценности строго упорядочены. И сверх всего, она имеет вес, поскольку каждый вынужден принимать ее, так как ее принимают другие. Но общественный характер культуры приводит к отвердению ее категорий. Частное лицо может пересматривать или не пересматривать свою модель представлений. Это его частное дело. Но категории культуры - это дело общественное. Их нельзя так запросто подвергнуть пересмотру. Но тем не менее они не могут не отвечать на вызов, идущий от отклоняющихся форм. Каждая конкретная система классификации неизбежно ведет к появлению отклонений, и каждая конкретная культура неизбежно сталкивается с чем-то таким, что не вписывается в ее представления. Она не может игнорировать отклонения, порождаемые ее классификационной схемой, рискуя в противном случае потерять доверие к себе. И я предполагаю, что именно поэтому в любой культуре, заслуживающей, чтобы ее так называли, мы находим разнообразные способы поведения по отношению к неоднозначному и отклоняющемуся.

Во-первых, будучи привязана к той или иной интерпретации, неоднозначность нередко снижается. Например, рождение урода может ставить под угрозу границу, отделяющую людей от животных. Если рождение урода удается обозначить как событие определенного типа, категории могут быть восстановлены. Так, у нуэров урод рассматривается как детеныш гиппопотама, случайно родившийся у людей, и после такого обозначения события дальнейшие действия уже ясны. Их осторожно опускают в реку - к которой они и принадлежат (Evans-Pritchard, 1956, с.84).

Во-вторых, существование отклонений может контролироваться физически. Так, правило, встречающееся у некоторых западно-африканских племен, в соответствии с которым близнецы должны быть убиты сразу же после рождения, указывает на социальное отклонение, - если принято считать, что два человеческих существа не могут родиться у одной женщины одновременно. Или взять петухов, кричащих по ночам. Если им вовремя свернуть шею, они не будут больше жить и тем самым противоречить определению петуха как птицы, кричащей на рассвете.

В-третьих, обычай сторониться отклонений подтверждает и укрепляет границы того, чем они не являются. Так что когда в книге Левит к скверным причисляются все ползающие животные, мы должны видеть в этом обратную сторону представлений о том, что считается приемлемым.

В-четвертых, отклоняющиеся события могут обозначаться как опасные. Разумеется, столкнувшись с отклонением человек может ощутить беспокойство. Но было бы ошибкой рассматривать институты так, словно их развитие происходит аналогично спонтанным реакциям индивида. Такие общественные представления скорее вырабатываются в процессе снижения диссонанса между индивидуальными и общепринятыми интерпретациями. Следуя за Фестингером, можно считать очевидным, что человек, обнаруживший, что его убеждения расходятся с убеждениями его друзей, либо колеблется относительно своей правоты, либо пытается убедить своих друзей в том, что они ошибаются. Приписывание опасности - это один из способов сделать предмет не обсуждаемым. Это способствует также усилению конформности, как будет показано ниже, в главе, касающейся морали (Глава 8).

В-пятых, неоднозначные символы могут использоваться в ритуалах с так же, как они используются в поэзии или в мифологии, - для обогащения содержания или для привлечения внимания к иным уровням существования. В последней главе мы увидим, что ритуал через использование связанной с отклонениями символики может включать зло и смерть наряду с жизнью и добром в единый, универсальный, гармоничный образ.

В заключении нужно заметить, что если нечистота - это то, что не на своем месте, то к ней нужно подходить через понятие порядка. Нечистота или грязь - это то, чего не должно быть, если хотите, чтобы модель не нарушалась. Признание этого - первый шаг на пути к пониманию осквернения. Это не ведет нас к жесткому отделению священного от мирского. Этот принцип действует и тут, и там. Более того, он не предполагает никакой особенной разницы между первобытными и современными людьми: мы все подчиняемся одним и тем же правилам. Но в первобытной культуре принцип моделирования мира работает с большей силой и полнее охватывает все стороны жизни. В современных обществах он действует в разобщенных, несвязанных областях опыта.

продолжение
Глава 3.  Скверное в книге Левит

- человек - концепция - общество - кибернетика - философия - физика - непознанное
главная - концепция - история - обучение - объявления - пресса - библиотека - вернисаж - словари
китай клуб - клуб бронникова - интерактив лаборатория - адвокат клуб - рассылка - форум

закажіть півтораспальне ліжко в інтернет магазині Еко-меблі