|
Стратагема № 6
(продолжение)
О
Г
Л
А
В
Л
Е
Н
И
Е |
|
|
На востоке поднимать шум, на западе нападать
Примеры Харро
фон Зенгера
10
Убийство матери послужило вразумлением супруге
«Куан ци цзи» —
«Стратагема для обмана супруги» — так называется в оригинале история Ю Хэнсяна
из сборника рассказов «Ибай гэ чэнсинь» — «Сто удовольствий» (Шанхай, 1983),
которую мы здесь кратко пересказываем.
В бригаде
Циншань [10] была семья из четырех человек: мамаша Ван, ее сын
господин Ван, его жена Коричный Цветок и их сыночек.
Господин Ван работал на
окружном заводе сельскохозяйственной техники. Отношения между мамашей Ван и
ее невесткой Коричный Цветок напоминали отношения между противоположно
заряженными тучами в небесах. Едва они сталкивались, сверкали молнии, грохотал
гром и лился дождь как из ведра. Постоянные скандалы и ссоры прекратить могла
бы только смерть.
Однажды сыночек
упал и начал орать. Бабушка Ван протянула было руки поднять его, да
передумала: она вспомнила, как в такой же ситуации ее обвинили в том,
что она балует ребенка. Пока она металась, не зная, что предпринять, вошла
Коричный Цветок и стала браниться: «Ребенок так сильно упал, а ты ему не
помогаешь. Ты, наверное, была бы рада, если бы он вообще разбился до смерти».
Стоило невестке
открыть рот, свекровь тоже показала себя не с самой скромной стороны.
Случилось, что и должно было случиться. Губы превратились в ружья, а языки в
мечи, вспомнили все, и увядшую капусту, и сгнившую репу.
Как раз в этот
момент господин Ван вернулся из города. Обычно он редко приезжал домой. Сейчас
он походил на мышь, попавшую внутрь кузнечного меха: ветер дует с обеих
сторон. Когда мать и жена заметили его, это еще подлило масла в огонь. Обе женщины побежали к нему.
Бабушка
Ван сказала со слезами, шмыгая носом: «Ты мой сын. Я хочу услышать от тебя только одно: жить мне дальше или
умереть».
Коричный Цветок также обратилась к нему со слезами на глазах: «Ты сын твоей матери, а я здесь чужая, пятое колесо в телеге. Наверно,
лучше было бы, если бы ты развелся со мной».
Господин Ван сжал крепко губы и ничего не сказал. Он понимал, что в
такой обстановке, что бы он ни сказал, все будет только хуже. Сюда подходит
изречение: «Мало лучше, чем много, ничего лучше, чем мало». Так что он,
недолго думая, изобразил немого.
Ссора между обеими женщинами продолжалась
весь день. Только вечером бабушка Ван, которую уговорили собравшиеся соседи,
всхлипывая, ушла в свою комнату. Тут Коричный Цветок подумала про себя:
«Теперь-то я добьюсь своего. Если только муж один раз уступит мне, у старухи
больше ничего не выйдет».
Как только соседи ушли, она снова начала рыдать, воздевая руки к небу, и биться головой об землю. Она сделала все, чтобы заставить мужа
высказаться, но он сидел и не произносил ни единого слова. Наконец, скрипнув
зубами, он сказал: «Ну ладно, не плачь больше. Я решил окончательно разрешить дело». «Но
как?» Он отвечал как бы вскользь: «Обдумал я все и справа, и слева. Остается только один путь. Моя мать
уже не молоденькая. Хотел бы я избавиться от нее и покончить с бесконечной
сварой».
Когда Коричный Цветок услышала это, у нее мурашки по спине побежали и
глаза вылезли на лоб, как электрические лампочки. Господин Ван сказал: «Правда, я обдумывал это уже много раз. Наше семейное согласие можно
спасти только так».
Когда Коричный Цветок поняла, что муж ее не шутит, она подумала: «Действительно, чем раньше старуха умрет, тем лучше». Мысль о том, чтобы
избавиться от нее таким образом, уже не показалась ей столь ужасной. И она
спросила мужа: «А если это дело откроется, что тогда?» Господин Ван кивнул и ответил: «Правильно, сейчас все знают, как ты с ней обращаешься. Теперь, если мы
от нее избавимся, на нас непременно падет подозрение. Если мы хотим незаметно
обойти и богов, и духов, придется сделать вот что». И он сказал Коричному
Цветку, что завтра она должна с самого утра пойти к матери и извиниться перед
ней; что, во-вторых, она весь день должна с ней сердечно обходиться и всячески
ублажать; что, в-третьих, она с утра до вечера должна подавлять в зародыше
каждый возникающий намек на ссору.
Коричный Цветок не отвечала ни слова.
Наконец, он сказал еще, что в таком случае утром впервые за много дней в доме будет
тихо. Он надеется, что она учтет его слова. Она должна продержаться по
крайней мере до его возвращения. Только когда пройдет определенный
промежуток времени, удастся создать у соседей впечатление, что они с матерью
живут в мире. А когда он приедет, он уж тогда потихоньку от нее избавится.
Никто ничего и не заподозрит.
Что касается мамаши Ван, то она в этот вечер долго ворочалась без сна в
своей постели. Только начало светать и она собралась вставать, дверь в комнату
открылась и кто-то вошел. Когда она вгляделась, она сжалась от ужаса. Это была
Коричный Цветок. Что ей тут было нужно? Мамаша Ван покрылась с головы до ног
гусиной кожей.
Тут она услышала обращение «мама». Коричный Цветок приблизилась к ее кровати и
сказала: «Вчера я была не права и обидела тебя. Муж устроил мне головомойку. И
вот я пришла, чтобы признать свою ошибку и извиниться. И еще я принесла тебе
чашку куриного бульона. Я его только что сварила. Ешь его скорее, пока он еще
теплый. Он поможет тебе переменить гнев на милость. А попозже я принесу тебе
завтрак, мама».
С этими словами она вышла из комнаты. Как тяжело дался ей первый выход
в этой пьесе! Сердце у нее колотилось как бешеное, лицо пылало огнем, по
всему телу выступил холодный пот, а ноги так ослабели, что она с трудом вышла.
Мамаша Ван решила, что ей это приснилось. Во второй раз за восемь лет,
прошедшие со свадьбы ее сына, она услышала слово «мама» из уст Коричного
Цветка. «Старая баба» да «мерзкая старуха» — таковы были ее обычные
обращения. Да к тому же еще принесла ей лакомый кусочек! Вчера — как ведьма,
сегодня — как Гуаньинь, буддийская богиня добросердечия. Может быть, она лишь губы помазала медом, а в
сердце затаила мышьяк? Может, она отравила бульон, чтобы убить свекровь? Мамаша Ван в первый момент испытала побуждение отдать бульон собаке. Но
потом она сказала себе: «Мне уже шестьдесят шесть лет. Лучше умереть сразу,
чем дальше терпеть такую жизнь». И она одним глотком выпила бульон. Затем она в своих лучших одеждах
улеглась в постель и стала ждать болей в желудке и смерти. Она ждала напрасно. Против ожидания, она чувствовала себя все лучше и
лучше. А потом пришла Коричный Цветок, опять тепло обратилась к ней «мама» и
подала ей чашку слизистого рисового отвара.
Без колебаний госпожа Ван села,
взяла еду, съела ее и опять улеглась. Так она полдня лежала, не испытывая ни
болей, ни приступов головокружения. Напротив того, ее сознание становилось все
яснее. Только теперь она начала удивляться по-настоящему.
В полдень мамаша Ван поднялась и вышла на кухню. Там она с удивлением
заметила, что исчезла ее маленькая плитка. На столе дымились рис и только что
сваренные овощи. Тут подошла Коричный Цветок: «Мама, до сих пор я плохо с тобой обращалась и все время тебя обижала. С
сегодняшнего дня мы будем в хороших отношениях». Сказав это, она
усадила мамашу Ван за накрытый на двоих стол.
Отныне от Коричного Цветка,
бывало, только и слышалось: «мама» да «мама». Речи ее были сладки, а руки так
и летали, чтобы ублажить мамашу Ван, у которой скоро потеплело на сердце. Для
Коричного Цветка это было только игрой, но мамаша Ван приняла ее всерьез. Она
решила: «Если невестка со мной хорошо обращается, буду-ка и я к ней добра».
Теперь, когда
Коричный Цветок возвращалась с поля, еда стояла уже
готовая, сыночек был ухожен и даже свиньи были накормлены. Коричный Цветок
должна была каждое утро вставать в половине пятого, но из-за множества
домашних обязанностей не всегда могла вовремя прийти на работу в бригаду.
Мамаша Ван забрала единственный будильник в доме из комнаты Коричного Цветка
и тайком поставила его в свою комнату. Когда Коричный Цветок проснулась на
следующее утро, небо было гораздо светлее, чем обычно, а на кухне ее ждал
приготовленный завтрак. Теперь у невестки потеплело на сердце и выступили
слезы на глазах. Теперь, когда она сказала «мама», это обращение было
искренним.
Однажды ночью у Коричного Цветка вдруг подскочила температура.
Мамаша Ван услышала ее стоны и поспешила к ней. Прежде всего она забрала внука
и устроила его в своей комнате. Затем позаботилась о невестке и наутро, как
только рассвело, вызвала врача. Благодаря заботам мамаши Ван Коричный Цветок
скоро выздоровела, но она все еще чувствовала себя очень слабой. Тогда мамаша
Ван достала фунт плодов личжи, которые ей кто-то подарил на Новый год, и
отдала их Коричному Цветку. Та решительно отказалась их есть и все повторяла: «Я же никогда
не покупала тебе никакой еды. С каким лицом я буду есть твои плоды?» Мамаша Ван
отвечала: «Что значит
"мое" и "твое"? Мы же одна семья. Ешь плоды, это придаст тебе сил». Она присела к
невестке на кровать и стала чистить плоды и совать их Коричному Цветку в рот.
Пока Коричный Цветок ела плоды, в ее сердце разыгрывались всевозможные
чувства, то сладкие, то кислые, то горькие, то острые. Невольно у нее
выступили на глазах слезы. Как только силы к ней окончательно вернулись, она
купила мамаше Ван килограмм личжи, и дала ей сверх того рисовых талонов на
пять килограммов и еще пять юаней, и просила ее покупать себе все, что она
пожелает. Теперь мамаша Ван была так растрогана, что расплакалась. Она вытерла
слезы краешком подола.
И так свекровь и невестка зажили в самых сердечных
отношениях. Через два месяца господин Ван опять явился домой. Поскольку он
уловил ситуацию, он не тратил дальнейших слов. После ужина он вынул из кармана
бутылочку, высыпал содержимое в стакан, налил туда воды и отнес к матери в
комнату. Коричный Цветок, которая в это время вязала, едва заметила это его
действие. Когда господин Ван вернулся, она спросила его: «Что это ты отнес
матери в комнату?» Он спокойно ответил:
«Яд».
Коричный Цветок
громко вскрикнула и задрожала всем телом. Вязание упало на пол. Господин Ван
зажал ей рот: «Ты с ума
сошла? Прекрати шуметь».
Едва он
отпустил жену, она попыталась выбежать из комнаты, чтобы позвать врача, но
господин Ван преградил ей путь. «Что мы решили
два месяца назад? По дороге домой я услышал от соседей, что ты хорошо
обращаешься с моей матерью. Ты правильно разыграла свою роль. Теперь можно и
отравить мою мать. Никто нас не заподозрит». Когда Коричный
Цветок услышала это, она зарыдала, упала на колени перед мужем и стала его
умолять: «Пожалуйста,
пожалуйста, позови скорее врача. Твоя мать не должна умереть. Я
была не права. Твоя мать — хороший человек». Господин Ван
спросил: «Почему же
раньше было не так?» «Раньше она
была упрямая, и я была упрямая. И обе мы старались друг друга переупрямить.
Потом я стала изображать доброту, и она стала доброй. И все шло лучше и лучше.
Наконец, я уж не знаю, что со мной случилось, меня вдруг озарило. Теперь я
понимаю: старый человек в доме — это драгоценность».
Когда господин
Ван услышал это, он помог жене встать с пола и начал смеяться. Только теперь
он доверил Коричному Цветку, что на самом деле он отнес матери лекарство. Его
убийственные планы были, оказывается, отвлекающим маневром. Он придумал
стратагему, чтобы добиться изменения в отношениях между женой и матерью. Он
надеялся, что если она будет хорошо обращаться с его матерью, то мать тоже
будет к ней добра и фальшивая доброта Коричного Цветка переродится в
настоящую.
Коричный Цветок
пришла в себя. Она похлопала мужа по плечам: «Ты... ты...
молодец. Здорово ты сыграл со мной шутку». «Не шутку я с
тобой сыграл, а прочитал лекцию. Только метод был несколько необычный».
В этом примере
фальшивый план убийства матери — «ничто», из которого возникает «нечто», а
именно хорошие отношения между матерью и невесткой.
11
Только
бегство спасло месье Пурсоньяка
Жюли влюблена.
Но ее отец Поронт сговорил ее за месье де Пурсоньяка из Лиможа.
«Ну что, вам
пришло что-нибудь в голову касательно нашего дела? — спрашивает Жюли своего
возлюбленного и продолжает: — Как вы думаете, Эраст, возможно ли избежать
этого ужасного брака, который мой отец вбил себе в голову?»
Эрасту удается
успокоить Жюли: «Достаточно сказать, что у нас имеется множество стратагем,
готовых к применению».
Итак, чтобы
расстроить свадьбу, Эраст с помощью неаполитанца Сбригани использует
множество стратагем. Когда Пурсоньяк приезжает, они с помощью двух врачей
объявляют его больным и помешанным. Врачи лечат его кровопусканием и клизмами,
так что Пурсоньяк действительно заболевает. Отцу один из врачей объявляет, что
у пациента сифилис.
Является голландский купец (переодетый Сбригани). Он обвиняет
Пурсоньяка в том, что тот остался должен десяти — двенадцати голландским купцам. Пурсоньяк перестает понимать, на каком он свете. Он не
подозревал ни о болезни, ни о долгах.
Аронта, отца Жюли, извещают, что его
предполагаемый зять весь в долгах.
Сбригани рассказывает Пурсоньяку, что Жюли — обычная девушка, довольно
легкого поведения.
Наконец, Аронт и Пурсоньяк встречаются. Отец уже гораздо менее одушевлен
этим браком. Является Жюли и внезапно набрасывается на Пурсоньяка с объятиями
и поцелуями, то есть ведет себя действительно как девица легкого поведения,
так что Пурсоньяк тоже гораздо меньше воодушевлен.
Наконец, отец прогоняет Жюли. Тут входит переодетая женщина и заявляет,
что Пурсоньяк — ее супруг, которого она нашла после долгих поисков. Вскоре
появляется вторая женщина и утверждает то же самое, причем показывает троих
детей, о которых утверждается, что это — дети Пурсоньяка.
Аронт наконец решает, что не выдаст Жюли за этого человека.
Приходит юрист и обвиняет Пурсоньяка в многоженстве. Адвокат объясняет,
что это преступление карается повешением. Пурсоньяку остается только бежать, переодевшись в женское платье.
Эраст
обращается к Аронту, который благодарен ему за разоблачение месье де
Пурсоньяка и предлагает ему в награду руку своей дочери.
В этой комедии Мольера (1622 — 1673) «Господин де Пурсоньяк», впервые
поставленной в 1669 г., одно гротескное применение Стратагемы № 7 следует за
другим. И до сих пор еще пьеса доставляет наслаждение зрителям, как, например,
во время постановки 4 октября 1987 г. в Большом амфитеатре Высшей школы
искусств в Париже.
12
Опасные
стихотворения
Литературная инквизиция имелась в Китае столько же времени, сколько
Стратагема № 7. Так утверждает в статье, посвященной Стратагеме № 7,
межрегиональная пекинская газета «Гуанмин жибао», указывая, в частности, на
известного поэта, государственного деятеля, каллиграфа и художника Су Ши
(1037 — 1101) [11], который однажды был брошен в тюрьму на том
основании, что некоторые строки его стихотворений оскорбляли императорский
двор.
Подобный же случай описывается в романе «Разбойники с Ляншаньских
болот». «Из ничего извлек ты нечто» — это было одно из
обвинений, которые бросили мстители в лицо Хуан Вэньбину, прежде чем замучить
его до смерти. Что же он сделал?
Сун Цзян, известный своими добродетелями мелкий чиновник в ямыне
(магистрате) округа Юньчэн, дал денег одной проезжей женщине, госпоже Янь,
чтобы она могла похоронить мужа, который умер от холеры. Позднее госпожа Янь
выдала за Сун Цзяна свою восемнадцатилетнюю дочь По Си. Поскольку он не мог
удовлетворить желания своей молодой жены, она вступила в связь с другим
мужчиной. Однажды она попыталась шантажировать Сун Цзяна, и он в состоянии
аффекта прикончил ее. Сун Цзян бежал и через некоторое время присоединился к
мятежникам. Его отец заманил его с помощью Стратагемы № 7 в дом. Там его
схватили и отправили в Цзянчжоу. Отец строгонастрого приказал ему никогда больше не связываться с мятежниками с Ляншаньских болот, что Сун Цзян, как
почтительный сын, и обещал.
В Цзянчжоу Сун Цзян жил в тюрьме, но мог свободно входить в нее и
выходить. Однажды он вышел на прогулку из городка и пришел к некоей харчевне.
Там он заказал вина и еды и сам не заметил, как напился. Вдруг на него нашло
грустное настроение. Ему было уже больше тридцати лет, а он был заклеймен как
преступник и сидел в тюрьме, далеко от отца и брата. Он начал плакать. Тут он
заметил, что выбеленная стена помещения испещрена надписями, и ему пришла в
голову мысль, что и он может что-нибудь здесь оставить на память, чтобы потом,
когда он вновь достигнет высокого положения, мог бы вернуться в это место и
вспомнить об охватившей его печали. Итак, он написал на стене стихотворение и
подписал его своим именем. Потом он выпил еще несколько стаканчиков вина,
заплатил и тихонько поплелся домой. Там опустился на кровать и сразу заснул.
На следующий день он не вспомнил о своем стихотворении.
Случайно вскоре в эту
гостиницу прибыл Хуан Вэньбин, чиновник, служивший по соседству, известный
своим низкопоклонством и тем, что он разорял народ до нитки. Он прочитал
стихотворение на стене. Стихотворение ему не понравилось. Он посчитал его
крамольным и записал. Потом он посетил префекта Цзянчжоу. Тот только что
получил письмо от столичного астролога. Согласно письму, в их местности как
раз появился человек, который планировал мятеж. Кроме того, префекту
докладывали о загадочной и зловещей песенке, которую распространяли уличные
мальчишки. Тут Хуан Вэньбин показал стихотворение Сун Цзяна. Префект сразу
приказал схватить Сун Цзяна. Его должны были казнить, но в последний момент
его спасли Чжао Гай и его люди, которые захватили также Хуан Вэньбина и
отомстили ему за Сун Цзяна.
В этом рассказе «ничто» — это написанное в пьяном виде стихотворение, а
«нечто» — предположительно извлекаемые из него опасные мятежнические взгляды,
распространителя которых следует казнить. Здесь проявляется пагубное
воздействие Стратагемы № 7 в смысле «извлечь что-либо из воздуха», или
«высосать что-либо из пальца».
Обвинения в таком применении Стратагемы № 7 звучат в Китае особенно
часто. В 1955 г. Мао Цзэдун осудил применение этой стратагемы «представителями
всех эксплуататорских классов». Во времена так называемой «банды четырех» по
официальному китайскому сообщению такое же обвинение было возложено на Линь Бяо, в сентябре 1971 г. безвинно погибшего бывшего министра обороны и
официального преемника Мао. В книге, вышедшей в 1982 г., под названием «Синьфасюэ»
— «Уголовное право» — «банда четырех» в свою очередь обвинялась в том, что она
подтасовывала факты, высасывала из пальца преступления, короче, «извлекала из
ничего нечто».
13
Матерчатые тапочки Дэн Сяопина для босоногих врачей
В качестве одного из пострадавших позже указывался Дэн Сяопин. «Извлекая
из ничего нечто», «банда четырех» сконструировала вопиющую к небесам лживую
историю.
В октябре 1974 г. Дэн Сяопину случилось в беседе с членом медицинской
делегации одной из стран «третьего мира» говорить о китайских «босоногих
врачах». Он поддержал это движение, но сказал: «босоногие врачи» отчасти
занимаются трудом, отчасти исцеляют болезни. Поначалу у них было мало
медицинских знаний. Они могли исцелять только некоторые простые болезни. Но
через несколько лет они уже могли приобрести себе соломенные сандалии (то
есть их профессиональное мастерство возросло). А еще через несколько лет они,
вероятно, смогут носить матерчатые. Вот и все, что сказал Дэн Сяопин.
Но годом позже,
еще при «культурной революции», на него сплели из этого веревку. Его обвинили
в желании, чтобы «босоногие врачи» больше не ходили босиком, а носили бы
соломенные сандалии или матерчатые тапочки. В антидэновском памфлете
говорилось: «Неисправимый
последователь капиталистического пути во всю глотку выступал за то, чтобы
босоногие врачи "носили соломенные сандалии", "носили матерчатые тапочки".
Это означает не что иное, как то, что они должны идти по ревизионистской
дороге в капиталистических башмаках. Столь нервозная, направленная на
разрушение, сбивчивая речь — характерный признак сторонника реставрации».
Посткультурно-революционный комментарий: здесь Дэн Сяопин говорил о
соломенных сандалиях и матерчатых тапочках в смысле образного сравнения
уровней знаний.
Понятно, что в
стране с централизованными средствами массовой информации Молва, которую
Вергилий представил в четвертой книге своей «Энеиды» как мифическое чудовище,
будучи выпущена на свободу, может произвести разрушительное действие. «Черный»
материал (полуправдивые, вырванные из контекста или просто выдуманные цитаты
из разговоров, заметок и речей) на неугодных членов Центрального Комитета
Коммунистической партии Китая и высокопоставленных должностных лиц в
региональном руководстве собирался «бандой четырех», а затем
распространялся, как утверждает «Жэньминь жибао» от 25 декабря 1976 г..
эксплицитно упоминая при этом Стратагему № 7.
14
Заклеймен
как преступник в Юньнани
Итак, согласно
более поздним китайским разоблачениям, во время «культурной революции» из
«ничего» то и дело извлекались довольно суровые последствия. Этому найден был
соответствующий «черный зачинщик». Во всех областях господствовала диктатура
«черной линии», по которой любой партийный деятель мог без всякой причины
оказаться заклейменным как ренегат, шпион, последователь капиталистического
пути или контрреволюционер.
В январе 1968 г. в провинции Юньнань дошло до
вооруженного противостояния масс. Были убитые и раненые. Одна из разделившихся
на враждебные лагеря групп была названа одним из последователей Линь Бяо в
этой провинции «западноюньнаньской штурмовой бригадой», обвинена в различных
преступлениях, заклеймена как контрреволюционная и безжалостно
преследовалась. Попав в окружение, 1.100 членов группы были убиты.
Благодаря этой
акции сторонники Линь Бяо в Юньнани добились определенного преимущества,
которое использовали для того, чтобы преследовать так называемых «сторонников западноюньнаньской штурмовой бригады» в 54 округах провинции.
Сюда же
относится еще один высосанный из пальца случай. В январе 1968 г. Цзян Цин,
супруга Мао Цзэдуна, сказала партийному секретарю провинции Юньнань: «Я читала план
агентурной сети гоминьдана в Юньнани и разглядела все твои козни. Это ты
выполняешь этот гоминьдановский план». Это высказывание Цзян Цин представитель
Линь Бяо в Юньнани использовал как основание для того, чтобы ославить
юньнаньского партсекретаря как ренегата, шпиона и «исполнителя плана
юньнаньской гоминьдановской агентурной сети» и отдать его под огонь «боевой
критики». Все те, кто поддерживал этого партсекретаря, также были представлены
«исполнителями плана юньнаньской гоминьдановской агентурной сети» и жестоко
преследовались.
После
«культурной революции» этот случай подвергся расследованию. Согласно «Жэньминь
жибао» от 26 сентября 1978 г., так называемой «западноюньнаньской штурмовой
бригады» никогда не существовало. «План юньнаньской гоминьдановской агентурной
сети» оказался целиком «ничем, извлеченным из ничего». Партсекретарь не был ни
ренегатом, ни шпионом. Эти характеристики были извлечены из процитированного
высказывания Цзян Цин и пущены в оборот.
15
Отсутствующие профессии
Пропагандисту и
теоретику Яо Вэньюаню, приговоренному в 1982 г. к тюремному заключению, между
прочими предъявлялось обвинение в том, что он использовал Стратагему № 7,
предавая осуждению бывшего высокого военачальника, вице-министра, члена
Центрального Комитета Коммунистической партии Китая и начальника Отдела
пропаганды ЦК Тао Чжу (1908 — 1969).
Вот соответствующая цитата из Яо Вэньюаня: «В работе Тао
Чжу "Священные идеалы" то и дело говорится о профессии мореплавателя,
летчика, ученого, писателя, инженера, учителя... и никогда речь не идет о
рабочих, крестьянах и солдатах».
«Отсутствие
упоминания о рабочих, крестьянах и солдатах и было его преступлением», —
пишет Ма Ци в пекинской газете «Гуанмин жибао» (15 декабря 1978 г.).
Но и после
«культурной революции» в китайской прессе не прекратились обвинения в
применении Стратагемы № 7.
16
Вооруженное восстание в округе Пу
Так, на
следующий год после падения «банды четырех» в уезде Линьфэнь провинции Шаньси
было извлечено из «ничего» «нечто» и сфабриковано тяжелое обвинение, по
которому было оклеветано более двухсот человек и приговорен к смерти секретарь окружного парткомитета. Случай
этот получил известность как «вооруженное выступление контрреволюционеров в
округе Пу». Что же представляло собой то «ничто», из которого было выстроено
«нечто» (обвинение)?
Ответственные лица из уезда Линьфэнь позаимствовали для
охоты амуницию у местного армейского подразделения. Так произошла «кража
армейского оружия». Далее, в округе Пу проходили конференции функционеров из
уезда Линьфэнь. Кроме того, у различных работников уезда там имелись всякие
служебные дела. Это было вменено им в вину как «завязывание контрреволюционных
контактов».
В октябре 1980 г. пекинская газета «Гуанмин жибао» сообщила, что все эти
обвинения высосаны из пальца. При этом упоминалась Стратагема № 7.
Предупреждают против применения Стратагемы № 7 и в более узких рамках.
Члены партии, составляя свои внутренние отчеты вышестоящим лицам, должны
остерегаться, как бы не наговорить в них на невинных третьих лиц. В 1983 г. в
Пекине вышла брошюра о методах мышления и работы, в которой, в частности, дано
двенадцать правил, которые следует соблюдать в критике. Вторым стоит совет
делать все утверждения на основании тщательного расследования и никогда не
извлекать из ничего нечто. Особенно недоброжелательное отношение вызывают
нередко обнаруживающиеся в различных областях китайской экономики фальшивые
сообщения об успехах, также сделанные с применением Стратагемы № 7.
Зачастую китайская пресса пользуется этой стратагемой для объяснения
событий за рубежом.
17
Китай и пакистанская атомная бомба
«В особенности Советский Союз не упускает малейшей возможности извлечь
из ничего нечто и обратить это против Китая» («Жэньминь жибао»). Вот примеры
высосанных из пальца советских обвинений:
— Китай планирует совместно с Пакистаном военную интервенцию в
Афганистан.
— Китай совместно с Пакистаном разрабатывает ядерное оружие.
— В китайском Синьцзяне размещены лагеря афганских мятежников.
— Китайские вертолеты вторглись в индийское воздушное пространство.
— Два израильских должностных лица посетили Китай, очевидно, с целью
заключения китайско-израильского союза.
— Убийца Кеннеди Освальд поддерживал связи с Китаем.
— Китай поддерживает контакты с итальянскими «красными бригадами».
Упреки в адрес Советского Союза почерпнуты из «Жэньминь жибао» за 1978 —
1984 гг.
Однажды использование Стратагемы № 7 было приписано индийской газете,
в которой сообщалось, что в Бангкоке вдруг объявились тысячи китайцев;
однажды
— Вьетнаму, утверждавшему весной 1979 г., что Китай планирует нападение на
Лаос.
18
Выдуманное преступление Юэ Фэя
Лишь немногие герои китайского прошлого могут сравниться в популярности
с военачальником Юэ Фэем (1103 — 1142). Приводят в пример его верность
империи, сюжетом многочисленных притч являются его низкое происхождение,
прямой нрав, дисциплина в его войске и забота о простом народе. Ему посвящены
один роман, множество пьес и опер, и он возведен в ранг даосского божества.
В особенности известен Юэ Фэй благодаря умелой обороне территории
династии Южная Сун (1127 — 1279). Но бессмертным сделала его гибель,
навлеченная на него тем самым императорским двором, который он защищал.
Тунгусские племена нюйжэнь (чжурчжэни) с далекого Севера напали на
китайские земли севернее Янцзы, и армия основанной ими династии Цзинь (1115 —
1234) проникала все дальше в Южный Китай, куда бежал китайский император.
Юэ
Фэй, который в это время служил у одного помещика в личной охране, добровольно
поступил в армию и быстро продвинулся в качестве талантливого офицера. Он
создал крестьянскую армию, прославленную своей дисциплиной. Известно
изречение Юэ Фэя: «Не разбирайте на дрова ни единого дома, даже если вы замерзаете, и не
грабьте народ, даже если страдаете от голода».
Китайская армия быстро освободила от чжурчжэней большой район, и осенью
1140 г. армия Юэ Фэя нанесла войскам династии Цзинь тяжелое поражение в
провинции Хэнань. Теперь следовало оттеснить чжурчжэней в их земли на
Северо-Востоке. И тут пришел приказ императора, отзывающий Юэ Фэя и других
военачальников, намеревавшихся способствовать дальнейшему освобождению
страны.
По наиболее распространенной в современном Китае версии, причиной,
приведшей Юэ Фэя к гибели, было то, что властитель династии Цзинь добивался
отстранения Юэ Фэя, пугавшего его в качестве прямо-таки непобедимого
противника, для усиления при китайском дворе влияния кругов, выступавших за
политику уступок и мира. Он передал первому министру Цинь Гую (1090 — 1 155) [12]
письмо, в котором настаивал на отстранении Юэ Фэя как необходимом
предварительном условии мирных переговоров. Цинь Гуй принадлежал к богатейшим
помещикам своего времени. Его владения лежали поблизости от Нанкина, то есть
как раз в районе развертывания войск, где была сосредоточена большая часть
живой силы для обороны. Он хотел спешного заключения мира и пошел на
предложенное врагами дело — с помощью Стратагемы № 7.
Прежде всего он сфабриковал обвинение против подчиненного Юэ Фэю
военачальника Чжан Сяня. Тот якобы намеревался поднять мятеж против
императорского двора. Затем он начал утверждать, что Юэ Фэй и его сын Юэ Юнь
писали Чжан Сяню возмутительные письма. На основании этих лживых обвинений
Цинь Гуй приказал заключить Чжан Сяня и Юэ Юня в тюрьму. После этого он вызвал
Юэ Фэя в тогдашнюю столицу Линьань (современный Ханчжоу, провинция
Чжэцзян) под предлогом намерения задать ему несколько вопросов. Юэ Фэй
беспрекословно выполнил приказ и по приезде в столицу был немедленно схвачен и
брошен в темницу.
Цинь Гуй
настаивал на своем утверждении, что Юэ Фэй, Юэ Юнь и Чжан Сянь готовили мятеж.
Согласно официальной «Истории династии Сун», составленной в 1343 — 1345 гг.,
ответственный за борьбу с чжурчжэнями военачальник Хань Шичжун (1089 — 1151)
потребовал у него объяснений, Цинь Гуй дал подлый ответ: письма, по всей
видимости, были сожжены, почему теперь невозможно проверить их содержание, но
преступное деяние как таковое «предположительно, налицо» («мо ею ю»).
Выражение «мо
ею ю» («предположительно, налицо») часто употребляется в китайской прессе,
когда описывается применение Стратагемы № 7 клеветниками, пытающимися обвинить
невинного в абсолютно выдуманном злодействе.
После
построенного на фальшивом обвинении судебного разбирательства Юэ Фэй и оба
его подельника были казнены в павильоне Фэнбо в Ханчжоу в канун китайского
Нового, 1142 года. Юэ Фэю было только 3 9 лет.
Деяния Юэ Фэя
воодушевили народ, а его судьба возбудила по всей стране волну негодования.
Через 20 лет на трон династии Сун появился новый претендент. Чтобы добиться
признания общественности, он приказал выкопать тела казненных и устроить
торжественное сожжение трупов Юэ Фэя и Юэ Юня на берегу озера Сиху в Ханчжоу.
В 1221 г. на этом месте был построен посвященный им храм, существующий и
поныне. Разрушенная во время «культурной революции» могила Юэ Фэя теперь
восстановлена и украшена статуей Юэ Фэя.
На могиле
установлено также четыре бронзовые фигуры, преклоняющие колени перед Юэ Фэем,
как бы прося у него прощения. Одна из фигур представляет собой первого
министра Цинь Гуя, остальные — его супругу и еще двух участников заговора
против Юэ Фэя. Статуи и поныне отмечены печатью презрения к их злодеянию.
В Ханчжоу специально поставлена статуя Цинь Гуя,
чтобы каждый китаец мог плюнуть в лицо предателю своей страны.
19
Три человека создают одного тигра
В эпоху
«Сражающихся царств» государства Вэй и Чжао заключили как-то договор о
дружбе с тем условием, что царевич Вэй будет отослан в Чжао как заложник. Царь
Вэй доверил эскорт царевича своему ближайшему советнику, министру Пан Цуну.
Пан Цун предвидел, что после его отъезда некоторые придворные попытаются
очернить его в глазах царя. Перед тем как попрощаться с царем, он спросил: «Если
кто-нибудь сообщит вам, что по улицам столицы бродит тигр, вы поверите?» «Нет. Разве
такое возможно?» «А если второй
человек придет, говоря то же самое?» «Нет, даже двое
не смогут меня убедить». «Но если явится
третий и тоже скажет, что видел на улице тигра, будет ли ему вера?» «Конечно, я
поверю ему. Если три человека утверждают одно и то же, наверное, это правда».
На это Пан Цун
сказал: «Я буду
сопровождать царевича в далекое государство Чжао. Конечно, более трех людей
попытаются оклеветать меня во время моего отсутствия. Надеюсь, что вы все
тщательно обдумаете, прежде чем прийти к заключению».
Царь кивнул и
проговорил: «Я знаю, что вы
имеете в виду, теперь идите!»
Действительно,
многие придворные попытались оклеветать Пан Цуна. Поначалу царь не обращал на
них внимания. Но чем больше голосов проклинало Пан Цуна, тем более усиливались
в сердце царя подозрения, и наконец он оказался убежден в дурных свойствах Пан
Цуна.
Возвратившись, Пан Цун понял, что он потерял благоволение царя. И все
это случилось из-за сплетен, которые, будучи часто повторяемы, приобрели
облик правды.
Часто случается
так, что человек, который работает изо всех сил, слывет карьеристом, а о том,
кто выступает против несправедливости и коррупции, распространяется мнение как
о чистоплюе. Так отстреливают каждую вырывающуюся в вожаки стаи птицу. Уже Лу
Синь (1881 — 1936), популярнейший писатель XX в. в КНР, отметил: «В Китае
часто пускают стрелы в спину, так что любой богатырь, который смело двинется
вперед, легко теряет жизнь» (цит. по; «Наньфан жибао», 9 апреля 1982
г.).
|
|